Зеркальная тьма. Роман. Олег Харит
организациям или событиям. Любые совпадения случайны.
Автор не поддерживает и не пропагандирует насилие, причинение вреда себе или другим, а также оккультные практики, описанные в книге. Все элементы мистики, хоррора и психологических трансформаций созданы исключительно в художественных целях для построения атмосферы и развития сюжета.
Книга содержит сцены, которые могут оказаться психологически напряженными для чувствительных читателей. Она предназначена для взрослой аудитории (18+) и не рекомендуется лицам, страдающим повышенной тревожностью или психическими расстройствами.
Автор и издатель не несут ответственности за любые последствия, связанные с неверным толкованием текста или попытками воспроизведения описанных в книге действий в реальной жизни.
Если у вас возникли тревожные мысли или эмоциональный дискомфорт после прочтения, рекомендуется обратиться за поддержкой к специалистам или близким людям.
Спасибо за понимание и приятного чтения!
Глава 1. Сквозь стекло
Эйден всегда любил запах старого дерева и терпкий аромат лака – тот самый аромат, что навсегда поселился в стенах его мастерской, затаившейся в забытых богом переулках города. Это было место, куда словно стекалась вся память города: полки, забитые резными рамами, медными подсвечниками и зеркалами, застывшими в ожидании возвращения своего блеска.
Мастерская пряталась в том самом уголке города, который не показывают туристам и редко отмечают на картах. Она ютилась на узкой улочке, где даже в солнечный день свет проникал с трудом, словно боясь нарушить негласный договор с вечной полутьмой. Улица, казалось, была создана специально для того, чтобы случайные прохожие проходили мимо, даже не замечая покосившуюся вывеску с надписью «Реставрация Э. Миллера».
Внутри воздух был густой и медовый от запаха лака, старого дерева и чуть слышного аромата прогоревших свечей. Стены, обшитые почерневшими от времени панелями, казалось, поглощали каждый звук, храня его в себе, как секреты, которые лучше никому не знать. Половицы поскрипывали под ногами, будто жалуясь на то, что их тревожат после стольких лет покоя.
С потолка свисали желтоватые лампочки без абажуров, отбрасывающие тени, которые медленно ползли по стенам, как живые существа. Множество полок и ящиков занимали почти всё пространство комнаты, и на каждом из них громоздились предметы, покрытые вековой пылью: подсвечники с восковыми каплями, чёрные от времени часы, потерявшие стрелки, и зеркала, завешенные материей, словно для того, чтобы удерживать внутри что-то непрошеное.
В дальнем углу стоял старинный граммофон, почти всегда звучавший негромко – классика, блюз или джаз. Эйден замечал, что без музыки тишина становилась особенно давящей, почти угрожающей. Иногда в ней слышался шёпот, похожий на тихий разговор, который внезапно стихал, стоило ему остановиться и прислушаться.
Рабочий стол, покрытый пятнами от лака и клея, был заставлен банками с растворителями и коробками с мелкими инструментами. На полках лежали кисти всех размеров, словно хирургические инструменты для операции над прошлым. Но самым странным и завораживающим были зеркала: десятки зеркал, покрытых сеткой трещин, застывших в ожидании реставрации. Казалось, что каждое из них смотрело на него внимательнее, чем он на них.
Здесь прошлое не просто существовало – оно дышало, медленно оседая слоями пыли и тени.
Эйден не был обычным мастером, он чувствовал себя врачом, осторожно накладывающим повязки на раны, нанесённые временем. Каждая трещина, каждая царапина что-то значила, была свидетельницей чьих-то утраченных историй, и он не имел права их стирать. Когда он смотрел в старые зеркала, порой возникало чувство, будто на него смотрит кто-то из другого времени – не отражение, а тень, застывшая по другую сторону стекла.
Работа требовала терпения и осторожности. Его пальцы гладили потемневшую древесину наждачной бумагой так бережно, словно лаская живую кожу. Он растворял грязь и пыль со старой позолоты, кистью наносил лак на повреждённые узоры, словно вдыхая жизнь в мёртвые линии. В такие моменты весь мир сужался до медитативного движения руки и тихого шороха инструментов.
Тишина в мастерской была плотной, как старый бархат, пропахший пылью и временем. Её нарушали лишь три звука: шелест кисти, скользящей по шершавой поверхности; усталый скрип стула, пережившего не одну пару поколений; и приглушённые, едва живые ноты классики, скрученные в комок дрожащими руками древнего проигрывателя.
Эйден не любил тишину, но давно научился с ней ладить. Клиенты заходили редко, а потому большую часть времени он оставался наедине с тем, что когда-то было просто вещами. Зеркала, шкатулки, статуэтки – они слушали его, понимали, отвечали без слов. В их потускневших поверхностях жила память, и иногда, когда он касался их пальцами, ему казалось, что они дышат.
Он прекрасно знал свою мастерскую, как человек знает собственные руки. Поэтому, когда вещи вдруг начали перемещаться сами собой, Эйден ощутил первый укол тревоги. Он убеждал себя, что просто