Кочубей. Аркадий Первенцев
вскочил на ноги. Откуда-то с правого фланга, от безмятежных до этого левад, почивших на белых перинах тумана, нарастал грозный конский топот.
Кондрашев выругался.
– Обошли, бандиты! Сердюк! Повернуть резервную роту! Встретить! – Замер, сжав, точно капканом, руку Кандыбина.
– Глянь, глянь! Убьют… убьют девку!
Повскакивали любопытные пехотинцы. К мосту медленно шла женщина в белом платке. Она казалась огромной в дымных испарениях реки. Фигура ее как бы плыла по туману, и голова как будто достигала вершин тополей, подступавших к реке. Дойдя до места, она остановилась у перил, точно в нерешительности, и потом быстро побежала вперед.
– Сестра кочубеевская. – Кандыбин стиснул зубы. – Перебежала к кадетам…
Но вдруг с той стороны моста, там, где строчили пулеметы, вырвались огненно-дымные столбы. Наталья пропала из глаз. Над рекой прокатился грохот.
– Бомбы! Вот так сестра! – обрадованно закричал Кандыбин.
Кондрашев вздыбил коня.
– В атаку! Ур-а-а!
Все это случилось в несколько коротких минут. Не успела пехота подняться, на нее обрушился грозный рев. Из тумана вырвались всадники, показавшиеся Кондрашеву великанами. Немудрено – всадники мчались стоя, размахивая клинками, в косматых бурках, развевающихся от ветра карьера.
– Конница Султан-Гирея! – крикнул Кондрашев, поднимая маузер. – Огонь!
– Кочубей! – гаркнул Кандыбин, схватив папаху и размахивая ею. – Кочубей!
Мимо Кондрашева, мимо пехоты, расшвыривая траву и землю, зараженная неукротимой яростью, пролетела дико орущая ватага. Впереди был Кочубей в белой папахе, на лучшем своем жеребце; кубанский башлык развевался по ветру, и казалось, вслед за отчаянным вожаком несся трепетный сокол, пылая небывало ярким оперением.
Мосты прозвенели на ураганном аллюре, и на тот берег вырвалось на стрельчатом древке багряное знамя. Солнце выбросило из-за невинномысских высот алый сноп; подул утренний ветер с великого Ставропольского плато; туманы, выдуваемые ветром, клубились, хирели и таяли.
Перемычка была взорвана. Пехота вливалась в Невинку через узкие горла мостов. В станице еще отбивался, оскалив зубы, упорный враг. Все торопились. На мосту лежала раненая женщина. Кое-кто перепрыгивал через ее тело, другие спотыкались, падали, ругались. Бой продолжался, и людям было некогда думать о милосердии.
На базарной улице освобожденной станицы почти столкнулись на галопе два всадника. Одновременно повернулись, спрыгнули.
Кубанские башлыки были у обоих за спинами, черкески, шапки бухарского смушка с золотым позументом поверху и дорогое боевое оружие. Они еще не знали друг друга. Сошлись, и первым быстро сунул сухую ладонь человек небольшого роста, гибкий и мускулистый.
– Ваня Кочубей!
– Дмитрий Кондрашев!
Задержав рукопожатие, начдив улыбнулся, быстро отер кистью руки губы и просто спросил:
– Давай поцелуемся, Ваня?
– Давай,