Невеста Субботы. Екатерина Коути
погибшего на войне.
– Спасибо.
– И за братьев Мерсье.
Чайная ложечка со звоном падает на блюдце, разбрызгивая кофе по белоснежной дамастовой скатерти.
– Но откуда?..
– Я ей все рассказала, – нехотя признается Дезире.
И когда только они успели спеться? Может, и разыграли меня на пару?
– Что еще за братья Мерсье и почему я про них не знаю? – встревает Олимпия, голодная и оттого раздраженная вдвойне.
Объяснений не избежать.
– Жерар, Гийом и Гастон Мерсье были нашими соседями, – начинаю я. – Их родители, мсье Робер и мадам Эжени, владели плантацией «Малый Тюильри» – крупнейшей на всю округу. У них был огромный дом с мебелью, выписанной из Парижа, и скульптурами, которые мсье Робер собрал во время гранд-тура в Италии…
– …а в саду была теплица с диковинными фруктами. Еще там было искусственное озеро, а на нем остров с игрушечной крепостью! – присовокупляет Ди, не забывая угощаться булочкой. – А в крепости была пушка, которая палила апельсинами!
– Есть же родители, которым для детей ничего не жалко, – замечает Олимпия сумрачно.
– После войны Жерар и Гийом восстановили плантацию, хотя озеро пришлось закопать, а теплицу снести – все равно целых стекол на ней не осталось. Что же до сада, апельсиновая рощица меньше всего пострадала от бомбежки, зато вот бананы…
Я бы и дальше водила воображаемую экскурсию по «Малому Тюильри», но тетя и Олимпия нетерпеливо постукивают ложечками, да и Мари извертелась от любопытства.
– Но в общем и целом дела у них шли неплохо. Я была просватана за Жерара, когда еще агукала в люльке, а он носил длинное платьице. После войны мы решили обвенчаться… А потом… в ночь моего дебюта, на мне еще платье было белое…
Слова вязнут во рту. По внешнему миру пробегает дрожь, словно стена, на которую я таращусь, на самом деле шелковый занавес, искусно расписанный цветочными арабесками, но такой тонкий, что колеблется от любого дуновения. Что я увижу, если занавес поползет вверх?
…Беседку с витыми колоннами, подновленными белой краской. Как сцена, беседка белеет на фоне ночного сада. Огнями рампы служат китайские фонарики, что покачиваются на веревках, протянутых между апельсиновыми деревьями. Ночная мошкара дробно стучится о крашеную бумагу. Зачем тут иллюминация? Ах, да, по случаю праздника – нашей помолвки, но почему что-то влажно хлюпает под шелковыми туфельками и брызги крови на скамеечке – откуда? Поднимаю сведенные судорогой руки – и вскрикиваю. Кровь течет по запястьям, каплет на подол со стиснутых кулаков. Отшатываюсь назад и наступаю на что-то твердое, но вместе с тем податливое, а оглянуться не успеваю – Дезире хватает меня за плечи. Взгляд ее блуждает, блузка разорвана и едва прикрывает грудь. Опускаю глаза – и там, где должен быть сливочно-белый атлас корсажа, вижу свой кружевной лиф. Запятнанный кровью. «Ди, что произошло?» – «Ты что, ничего не помнишь?» – вопрошает Дезире, а я говорю: «Нет…»
– Ах, кузина Флоранс! – Мари гладит меня по плечу, и занавес опускается. –