Мы, домовые. Далия Трускиновская
открыл сумку изнутри.
– Позвольте представиться, Гаврила Романович, сумочный.
– Прохор Терентьевич, – безмерно довольный, что отыскался собрат по ремеслу, отвечал Прохор.
Собрат был в меру мохнат, гладенько причесан и даже с выложенными по шерстке завитками.
– А вы на сумочного мало похожи, – сказал Гаврила Романыч. – Вы такой большой, плечистый, сильный! Заходите ко мне! Угощение найдется! О хозяюшках наших побеседуем!
– Охотно, – согласился Прохор. – Да что это вдруг на вы? Давай по-простому, на ты!
– Я сам хотел предложить! – Гаврила Романыч разулыбался трогательно. – Пойдем! Посидим! Музыку послушаем!
Музыка и впрямь имелась – новый приятель умел обращаться с мобильником, где было записано штук сорок мелодий.
– Это – Моцарт! – со значением говорил он. – А это – Бах! Правда, мы очень мило сидим?
– Ты сам из которых будешь? – спросил Прохор. – По виду вроде из подпечников.
– Ах, какое это имеет значение! – воскликнул Гаврила Романыч. – Я ощущаю себя именно сумочным! Это – мое признание! Согласись, в хорошей дамской сумочке с дорогой косметикой, с французскими духами, со всеми этими милыми пустячками не служишь, а прямо наслаждаешься! Когда я попал в сумочные – то прямо ожил. И столько контактов с другими сумочными! Вот мы с тобой встретились – а разве мы бы встретились, если бы ты служил холодильным? Выпьем за встречу!
– Чего выпьем-то? – удивился, но и оживился Прохор.
– А вот! – Гаврила Романыч выволок сувенирную бутылочку коньяка и отвинтил пробку. – Пособи-ка! Хозяйка у меня – умница, всегда с собой фуфтик имеет.
– Чего имеет? – с изумлением глядя на бутылочку, осведомился Прохор.
– Пятьдесят грамм!
Прохор пожал плечами – до сих пор самой мелкой тарой, какую ему доводилось видеть, была поллитровка.
Они налили коньяка в крышку от бутылочки и поочередно выпили.
– На брудершафт! На брудершафт! – возрадовался Гаврила Романыч. – Мы, сумочные, должны дружить! Прошенька, теперь зови меня Гаврюшей!
И положил лапку на колено Прохору.
– Да что ты ко мне жмешься? Я те не подпечница, не домовиха! – всего лишь удивляясь пока, но еще не чуя подвоха, Прохор отпихнул захмелевшего сумочного.
– Ах, какое это имеет значение!
Гаврюша вдруг полез в косметичку своей хозяйки, что-то там нашарил и быстренько мазнул себя лапой за ушами.
– Правда, так лучше? – томно спросил он и, не успел Прохор опомниться, как и его шерстка была смочена хозяйскими духами.
– Да ты что? Ополоумел? – грозно спросил Прохор, вскакивая.
– Прошенька, душка! Ты что? Сядь, успокойся!
Видя, что слова не действуют, Гаврюша встал, приобнял Прохора за плечи, как бы усаживая, и не удержался – весь прижался к его могучей спине.
Тут лишь до Прохора дошла подоплека происходящего.
– Ах ты сукин сын! – рявкнул он и с разворота заехал Гаврюше в ухо. Тот ахнул и повалился, а Прохор, ругаясь последними словами, кинулся прочь из гостеприимной